Венчание Богословие брака Этика православного брака и семьи - Аскетическое значение брака
Этика православного брака и семьи - Аскетическое значение брака Печать E-mail
Автор: Виген Гуроян   
Индекс материала
Этика православного брака и семьи
Экклезиологический аспект проблемы брака
Природа брака
Когда брак распадается
Аскетическое значение брака
Брак как призвание христианина
Примечания
Все страницы

Аскетическое значение брака

В отличие от Римско-католической церкви в православии не установлена формальная иерархия, согласно которой безбрачие определялась бы как более высокая ступень христианской жизни, чем пребывание в браке. Но в православной традиции вступление в брак и создание семьи иногда описывается даже как более трудный и требующий большего мужества путь, чем целибат56. Русский священник-диссидент Дмитрий Дудко в одном из своих знаменитых диалогов с последователем официального православия, переведенных на Западе под названием «Наша надежда», пишет: «Вместе созидайте свою домашнюю церковь — семью. Это великий христианский подвиг»57. Традиция выступает в поддержку такого понимания высокой этической ценности христианского брака. Климент Александрийский в седьмой книге Стромат пишет:

И подлинное мужество проявляется не в выборе безбрачной жизни; наоборот, победителем среди мужчин будет тот, кто воспитал себя выполнением обязанностей мужа и отца, ведением домашнего хозяйства, невзирая на то, приносит ли это удовольствие или страдание, — именно тот, я утверждаю, кто среди семейных забот не отступится от любви к Богу и преодолеет все искушения, которые явятся ему через детей, жену, слуг и имущество. С другой стороны, тот, у кого нет семьи, во многом еще не подвергнут испытаниям. В любом случае, если он думает только о себе, он стоит ниже того, кто имеет мало надежд на собственное спасение, зато достиг больших успехов в жизни, при условии, что тот сохранил в себе хотя бы слабый образ подлинного Провидения58.

Если Климент обращает особое внимание на подвижническое борение, которое является частью жизни в браке, и на уподобление Богу, достигаемое мужем, отдающим себя жене и детям, то Иоанн Златоуст в своей седьмой Проповеди на Послание к Евреям объясняет, что высшая христианская добродетель не является исключительным достоянием одних лишь монахов. Вступившие в брак, в равной степени, как и те, кто избрал путь монашества, призваны Христом к добродетельной жизни. Обращаясь к тем, состоящим в браке людям, которые оправдывают свое поведение ссылками на семейное положение, Златоуст говорит: «И если бы эти заповеди блаженства имели силу только для отшельников и живущий в миру был бы не в силах им следовать, тогда Он [Христос] запретил бы брак и таким образом прекратил бы весь род человеческий. Ибо если бы, будучи в браке, было бы невозможно выполнить то, что обязательно для отшельника, все сущее было бы уничтожено, и все функции добродетели оказались бы ограничены очень узкими рамками». Довод, высказанный Златоустом, касается не только нравственной жизни христиан — как находящихся в браке, так и воздерживающихся от него. Этот аргумент отметает всякие утверждения о том, что институт брака занимает второстепенное положение в Божественном плане спасения и по своей природе оказывается неспособным выполнить задачу, поставленную Богом. «И пусть те, кому мешает брак, знают, что не брак является препятствием, а их собственные дурные намерения, не позволяющие правильно жить в браке. Не вино является причиной пьянства, но дурные намерения и употребление вина без должной меры. Будь умерен в браке и станешь первым в Царстве»59.

В центральном действии ритуала бракосочетания — обряде венчания — находит свое самое яркое выражение понимание высокой аскетической ценности и значения брака. Венцы (или венки), возлагаемые на головы невесты и жениха, являются, в соответствии с восходящей к апостолу Павлу традицией, символами победы жизни над смертью, а христиане уподобляются тем, кто бежит на ристалище (см. 1 Кор 9:24—25). В восточных обрядах бракосочетания высшей добродетелью называется целомудрие. Во вступительной молитве византийского обряда венчания к Богу обращаются с просьбой «благословить этот брак, как был благословлен брак в Кане Галилейской. Так, чтобы даровал Он им [невесте и жениху] целомудрие, и чтобы было у них хорошее и здоровое потомство, чтобы они могли счастливо созерцать сынов и дочерей своих»60. Супружеское целомудрие, конечно, не исключает половую любовь. Это явствует из той связи, которая существует в византийской молитве между целомудрием и благословенным даром потомства. Целомудрие очищает человеческую любовь и превращает ее в изобилие, богатство, полноценное общение и радость в Царстве Божьем, подобно тому, как Христос превратил во время свадебного пира воду в вино. Подлинный брак предполагает отказ от греховного стремления обладать другими людьми, управлять ими и использовать их для собственного удовольствия и самовосхваления. Однако супружеское целомудрие отличается от ограничивающего по своему характеру и даже негативного воздержания. Целомудрие не является, в первую очередь, «лекарством» против греха и похотливости и этим отличается от воздержания, проповедовавшегося средневековым западным нравственным богословием. Супружеское целомудрие понимается в православном богословском учении о браке в качестве духовной аскезы, возвышающей нашу природу и преображающей совместную жизнь мужа и жены в подлинное общение во Христе. Венчальная молитва армянского обряда содержит обращение к Господу соединить вступающую в брак пару «в духе кротости, любви и смирения, в чистоте духа, так, чтобы не совершили они постыдных поступков, за которые пришлось бы раскаиваться в будущем»61. В текстах византийского ритуала супружеская непорочность сравнивается с девственной чистотой Марии и со святостью церкви — невесты Христовой.

Уильям Фолкнер метафорически выразил аскетическое значение брака в повести «Сойди, Моисей» (Go Down Moses). Глава, названная «Медведь», рассказывает о том, как главный герой книги — Айзек Маккаслин, достигнув дееспособного возраста, отказывается от положенного ему наследства — плантации Маккаслинов, и целиком передает ее во владение своему двоюродному брату Эдмондсу Маккаслину. Такое поведение Айзека объясняется отнюдь не тем, что он ненавидит эту землю и все, что растет на ней, населяющих ее животных и людей. Он скорее не может принять в наследство тот тяжелый груз прошлого этой земли, который остался от его деда и отца, использовавших людей как рабов, а природу — для собственного возвеличивания. Айзек считает, что лучшее, что он мог бы сделать с этим наследством — отказаться от него, с тем чтобы земля перешла «в пользование дружное и целостное всей безымянною общностью братства»62.

На этом фоне Фолкнер описывает историю женитьбы Айзека. Отказавшись от наследства, Айзек становится плотником и берет в жены дочь своего товарища по работе. Их брак, как и любой другой, мог обрести устремление к идеальному союзу в любви и содержал в себе начало нового творения: «И они поженились, она стала его женой, его обетованным краем, раем неземным и вместе земным, ибо снова повторилась извечная земная повесть — и с ним тоже, ибо каждый должен поделиться собою с другим живущим, дабы войти в ту обетованную землю, где, делясь собой, сливаются они воедино»63. Однажды вечером, когда Айзек вернулся с работы в наемную комнатушку, где он жил со своей молодой женой, она усадила его на постель рядом с собой. «И увидел [он] вдруг лицо жены, она проговорила: «Сядь», и оба сели на край постели, еще и не касаясь друг друга, и было лицо ее напряжено и грозно, и голос был страстным и гаснущим шепотом безмерного обещания: Люблю тебя. Ты знаешь, что люблю. Когда мы туда въедем?»64. Ее тело и ее любовь были тем средством, с помощью которого она стремилась заставить Айзека повторно заявить права на наследство и сделать ее совладельцем. Фолкнер рассказывает нам, что Айзек никогда не видел свою жену нагую, но хотел этого, «ибо любил, и хотел, чтобы она глядела на него нагая, ибо любил ее»65. Но она не хотела делать ему этот подарок бесплатно. «Чистая женщина, жена», «кому и без того врожденно ведомы повадки вожделеющих мужчин, — и все ее тело... теперь преобразилось, воплотило в себя все женские тела, когда-либо ложившиеся навзничь, раскрываясь неприневольно — и не из губ неподвижных, а из глуби откуда-то шепот, замирающий, неодолимый:

— Обещай.

И он:

— Что обещать? — Ферму...

— Нет, говорю тебе. Не хочу. Не могу. Ни за что...

Но по-прежнему тверда ее неодолимая рука, и он произнес: «Да» и подумал: «Она пропащая. Пропащей родилась. Все мы родились пропащими»66. И жена отдалась ему этой ночью, но Айзеку пришлось дорого заплатить за то, что он проявил нежелание пойти на поводу у вожделений своей супруги. Айзек «лежал иссякший ... и снова движением, которое вдвое древней человека, она повернулась, отстраняясь, а в первую брачную ночь она плакала, и он подумал было, что и теперь заплакала в сбившуюся, смятую подушку, и услышал голос, заглушаемый подушкой и порывами безудержного хохота:

— Вот и все. Больше ничего тебе не будет от меня. Если не понесла сейчас сына, о котором просишь, то уж другую кого проси.

Лицом к стене, отворотясь от пустой наемной комнатушки и смеясь, смеясь»67.

Повествуя о браке Айзека и об истории его собственности на землю, Фолкнер в иносказательной форме размышляет об аскетической природе брака и, соответственно, о Царстве Божьем, о том, как можно это Царство заслужить и как можно его утратить. В ту брачную ночь, когда жена Айзека разделась, намереваясь использовать свое обнаженное тело и их общую любовь для того, чтобы добиться обладания плантацией, утраченной оказалась перспектива брака как непорочного союза. Кроме того, утрачено было и будущее, наполненное радостью детей, которые однажды могли бы унаследовать, как говорил старый индейский вождь, Сэм Фазерс (наполовину негр, наполовину чикасо), землю, но не в качестве собственности или владения, а как дар, и свободу научиться «смирению и гордости» («храбрость и честь и гордость, сострадание и любовь к справедливости и свободе»), пройдя путь страдания, жертвенности и стойкости68. Обладание может быть частью брака, но обладание не является его целью. Если любви одного из супругов к другому предшествует желание обладать другим человеком (супругом или детьми) или имуществом (домом, вещами, землей), то подлинный брачный союз невозможен.

Айзек сказал «да», и в дальнейшем ему это ничего хорошего не принесло. Как пишет Фолкнер, Айзек «ее утратил, да, утратил (в том смысле, что он прожил дольше ее), хотя потерял ее еще в наемной той каморке — даже до того, как вдвоем со стариком партнером, пьяницею и умельцем, закончил строить домик для себя с ней, — да, утратил, ибо она его любила. Но у женщин слишком неуемные надежды, За целую свою жизнь не успевают женщины извериться в том, что все страстно ими желаемое может быть достижимо их страстной надеждой»6''. Правда в том, что жена любила Айзека, но любовь ее не прошла сквозь очистительное пламя целомудрия и не возвысилась до того, чтобы объять собой то великое предназначение, которым был наделен их брак. Земля была важнее, чем любовь, а не наоборот.

После смерти своей супруги Айзек вел уединенную жизнь. Он сохранил свое видение подлинной природы брака, который должен являть собой свободный от эгоизма союз чистой, целомудренной любви, обетование творения и нового творения. Отзвуки такого понимания можно обнаружить в главе «Осень в пойме», когда автор рассказывает о том, что привиделось старику Айзеку во время одного из его последних походов на охоту. Подобно монаху, связанному «браком» с церковью, Айзек, охотник, оказывается вступившим в союз с девственной, нетронутой природой, со своей землей, в которую он влюблен, но к обладанию которой он не стремится.

Почти зримо нависла она над палаткой, дремучая, громадно-величавая; раздумчиво глядит лес с высоты своей на всю эту кучку людей и вещичек... Вот здесь она, земля его, хотя он не владел никогда ни пядью ее. Во всю свою жизнь не желал владеть лесом, даже когда ясно понял обреченность леса, видя, как с каждым годом отступает чаща под натиском топора, пилы, узкоколейки, чью работу довершают динамит и тракторные плуги. Ибо лес одному кому-нибудь принадлежать не может. Он всем принадлежит; надо было лишь пользоваться им подобающим образом, со смирением и гордостью. А все же почему не желал он обладать ни клочком этой земли? ...И старик вдруг понимает почему. Не желал, потому что леса как раз хватит на его жизнь. Он с лесом словно бы ровесники [курсив мой. — В.Г.]: его собственный срок охотника, лесовика не с первого дыхания начался, а как бы передан ему, продолжателю, старым де Спейном и старым Сэмом Фазерсом, наставником его, и принят им от них с готовностью и смирением, гордо и радостно; и оба срока - его собственный и леса - вместе истекут, но не в забвение канут и небытие, а возобновятся в ином измерении, вне пространства и времени, и там найдется вдоволь места для них обоих. Там возродится край, который весь раскорчевали, раскроили на ровные прямоугольники хлопковых плантаций, чтоб было чем начинять снаряды осатанелым воякам из Старого Света и палить друг в друга; и там, под призрачно реющими нерушимыми деревьями, встретят Айка имена и лица стариков, кого он знал, любил и на краткое время пережил, - и в тенях чащоб закипит неустанный и вечный гон, и дикий, полный сил, бессмертный зверь будет падать под немые выстрелы и фениксом вставать, воскресать...70

Согласно византийскому обряду бракосочетания, после того как жених и невеста испили из общей чаши и их трижды в символическом танце обвели вокруг аналоя, что знаменует собой их союз и совместное вступление в вечную жизнь в присутствии Бога, хор исполняет несколько гимнов. В них кратко, в библейском стиле, используя символическую ссылку на учение о спасении, выражено православное видение брака.

Исайя, ликуй! Дева заимела во чреве, и родила Сына Эммануила, Бога и Человека, Восток имя Ему: величая Его, ублажим Деву.

Святые мученики, достойно подвизавшиеся и получившие венцы, молитесь ко Господу, чтобы были помилованы наши души.

Слава Тебе, Христе Боже, апостолов похвала и мучеников веселие, а их проповедь - единосущная Троица".

Посредством обращения к образу Девы и ее сына, Еммануила, в первой строфе (или гимне) излагается история нового творения, столь величественно и красиво прославляемого во время православного празднования Богоявления. Супружеская любовь подобна девственной чистоте Марии, в своем совершенном подчинении Богу давшей рождение «рожденному прежде всякой твари... первенцу из мертвых» (Кол 1:15—18). Во второй строфе говорится о святых мучениках, самоотверженно свидетельствующих о спасении в Иисусе Христе, подтверждая, что их смерть стала рождением новой жизни в Царстве Божьем. Третья строка прославляет Христа, ибо Он является источником вдохновения всех верующих и делает возможной радость общения в Боге.

Когда естественный брак возвышается до таинства церкви, он становится свидетельствованием нового творения во Христе. В грешном мире такое свидетельствование неизбежно требует самопожертвования, где самостью является ego, которое, несмотря на все свои претензии на автономию, подвластно греху и смерти. Брак является формой мученичества. Самодовлеющее собственническое ego подлежит смерти, рождается новая личность — свободная, живущая в гармонии с другими людьми и стремящаяся служить им. Брак — это образ, предваряющий опыт нового творения, в котором eros, очищенный целомудрием и освобожденный от похоти, превращается в самоотверженное участие и деятельную заботу о благополучии другого (то есть в сострадание). Таким же образом самопожертвование дает рождение подлинной общности, свободной от греха и природной необходимости. Брак становится аскезой (askesis), крестным путем в Царство Божье. В знак этого на древних христианских обручальных кольцах изображались «два лица в профиль, объединенные крестом»72. Подобное понимание этого нашло свое отражение и в византийском брачном ритуале. Перед тем как испить из общей чаши и исполнить танец Исайи, жених и невеста должны надеть венцы мученичества. Таким образом, христианский брак свидетельствует, что «обновленная жизнь» (Рим 6:4) не является индивидуалистическим путем спасения. Раньше в армянском и сирийском обрядах бракосочетания существовало ныне забытое правило, согласно которому вступающие в брак обменивались нательными крестами73. Это был наглядный символ того, что жених и невеста вручают свои судьбы друг другу, а свою общую судьбу — Христу и церкви. Христианский брак это брак «в Господе», поскольку те, кто в него вступает, уже объединены Христом посредством крещения. Крещение превращает их в последователей Христа, и они привносят в брак свое религиозное призвание. Не в браке они обретают этот священный дар, но брак позволяет им расширить границы своего духовного подвижничества. Брак дает начало новым человеческим отношениям и является той структурой, в рамках которой, из индивидуальной веры каждого супруга рождается общее социально значимое служение, предваряющее установление Царства Божьего. Таким образом, христианский брак обретает свой полный смысл лишь в контексте единой церковной жизни. Подобно монашескому братству, брак является институтом, предназначение которого превосходит сумму личных целей вступивших в него людей. Он представляет собой творение церкви, находящейся на службе у Царства Божьего. Брак имеет отношение не только к тем индивидуумам, которые в него вступают, и не только к детям, рождаемым супругами по милости Божьей. Брак — это событие, которое происходит в рамках церкви и является частью жизни всей церкви.


 

Венчальная картинка

Свадебный м...
Свадебный з...